Сияющие создания-Джокер Живаго

=============Часть 1. Зак=============

Он был Богом. Это я знал совершенно точно. У Него было четыре руки, больше ста имён и в Его сиянии и я, и Птицеголовый, что привёл меня к Нему, выглядели мелкими светлячками.

Когда Он захотел услышать мою историю, я был счастлив. Я спросил, с чего начать, а Он ответил — с того, что меня тревожит.

Тревожит…

Сколько себя помню, больше всего на свете я боялся, что Джош меня бросит. Не вернётся из одного из своих загулов, и я останусь один — неприкаянный и навеки безутешный. Наверное, в моей жизни никогда не было человека, которого я любил бы так же искренне как его, от первого крика до последнего вздоха.

Первые отчетливые воспоминания о нём сохранились у меня с четырех лет, когда я научился читать. По его мнению, это сделало меня совсем самостоятельным, потому что заботиться о своих физических потребностях я научился ещё раньше. Если поутру я находил в кухне записку ‘Зак, вернусь поздно. Не жди, ложись спать’, это означало, что без него мне придётся обходиться не только сегодня, но и завтра, и послезавтра, и после-после. Первый раз был самым мучительным, хотя его не было всего три дня: первый день — обычный, второй — ожидание и разбитые надежды, третий — дикий ужас от мысли, что он больше не придёт. С тех пор любой стикер на кухонном столе холодил моё нутро ещё до того, как я брал его в руки.

В дни его отсутствия я мог часами смотреть на циферблат, мысленно уговаривая себя потерпеть ещё час, а потом ещё и ещё, пока не отключался от усталости. А иногда наоборот дико боялся смотреть на часы, мне казалось, что стрелки замерли на месте и совсем не двигаются. Я находился в состоянии прострации, пока входная дверь не открывалась, и я не получал Джоша обратно в свою жизнь. Короткий промежуток времени, чтобы ещё раз попытаться врасти в него, привязать.

Когда-то у нас был дом на колёсах — большой фургон, в котором мы кочевали с места на место, и я был счастлив, потому что Джош всегда был рядом. Его не интересовали другие люди, только я был центром его внимания. Когда кто-то бросал на него тяжёлые, полные особого значения взгляды, он только крепче прижимал меня к себе, и я знал, что я — самый главный в его жизни. Никакой там Джек, Люк или Ларри не сможет заманить моего Джоша, раскидывая свои невидимые охотничьи сети и перекидываясь с ним этими странными зовущими взглядами исподлобья. Все они были заранее обречены на неудачу. Воздух не густел от запахов, не дрожал от электрических разрядов, Джош не попадался в очередную ловушку, а мне не нужно было возвращаться домой одному и ждать. Ждать, леденея от страха, что, быть может, в этот раз он распахнёт свои объятья для кого-то особенного и беззаботной кукушкой улетит с ним прочь.

Я бы и рад был дать ему чуть больше свободы, но на деле выходило как-то так:

— Зак, пусти, мне нужно в душ! Всего десять минут! — как он ни пытался от меня отцепиться, мы оба знали — это безуспешная затея. Я висел на нём, обхватив за ногу и вдыхая его запах, родной, успокаивающий, хоть и испорченный чьим-то чужим и неприятным мне. Так мы добирались до душевой, там Джош начинал раздеваться, и мне приходилось отпустить его. Потом он скрывался за мутной шторкой, а я оставался сидеть и ждать его на коврике. — Чем занимался? Ты голодный? Хочешь, приготовлю омлет?

Конечно я был голодным, а ещё совершенно измотанным. Пока Джош где-то пропадал, я не мог толком спать, есть, не мог ничем заниматься, бродил по дому из угла в угол. Одним словом, всё, что я делал, это ждал. Мир без него тускнел — еда становилась безвкусной, цвета блёкли, звуки раздражали.

— Ты не заболел? — Джош садился на корточки, трогал мои щёки и лоб. Потом целовал в висок и снова спрашивал: — Омлет?

Я мотал головой, отвечая сразу на все его вопросы. Я боялся уснуть над тарелкой и пропустить время, когда могу побыть с ним. Когда можно будет лежать, прижимаясь к его тёплому боку, дышать им и ни о чем не думать, потому что он, хвала всем богам, вернулся.

— Ну вот, слова из тебя не вытянешь.

Какой толк говорить о том, что понятно без слов? Я хотел, чтобы он обнял меня. Мне нужно было чувствовать, что всё происходит наяву, а не в моём воображении.

Обычно люди падают в обмороки от недоедания, а я умудрялся делать это от тактильного голода по Джошу.

— Хочешь, сходим завтра на озеро? — Я столько раз смотрел ему в лицо, пытаясь запомнить каждую мелочь — рисунок на радужке, морщинки, когда он щурится, но стоило ему уйти, перед моим внутренним взором всегда оставалось лишь расплывчатое пятно. Тёмные волосы, светлые глаза, смуглая кожа — приметы, которые не смогут кого-то сделать моим Джошем, но которые заставляют меня волноваться. Заставляют до боли вглядываться, выискивая в других знакомые черты. — Ты такой солныш у меня, Зак.

Я терпеть не мог сюсюкающих взрослых. Стоило мне услышать что-то вроде: ‘Зайчик, надень шарфик’, — мои губы непроизвольно кривились от презрения. Но если это делал Джош, я плавился и млел. Мне даже хотелось радостно скулить, как будто я был глупым щенком.

Он был самым близким и одновременно самым недостижимым для меня человеком. Его слова уже звучали в моей голове за мгновение до того, как он произносил их. Я понимал его с полуслова, но всё равно был надёжно отгорожен от него, отделён не просто кожей и мышцами — самой сутью Джоша, ускользающей из моих объятий, как бы сильно я их ни смыкал.

Джош говорил, что, возможно, когда-нибудь он станет буддийским монахом.

У нас могла закончиться еда, но никогда не переводились ароматические свечи и благовонные палочки, которые он зажигал по вечерам. Мне нравились поющие чаши, лепестки цветов, статуэтки Будды и чётки из сандалового дерева, они вкусно пахли и были приятны на ощупь. Путь к буддизму погружал наш дом в дымку покоя и непостижимой тайны. Я любил засыпать под Ваджрасаттву(1), которую Джош иногда пел мне перед сном вместо колыбельной. Я привык успокаивать себя, повторяя ‘Ом Шанти Шанти Шанти(2)’ до тех пор, пока голова не становилась пустой и лёгкой, и я не растворялся в спасительном безмолвии.

Будущее, в котором мы с Джошем сидим дни напролёт в позе лотоса — совсем лысые, в оранжевых балахонах — меня, в общем-то, устраивало. Но даже если бы он решил стать великим грешником, и в следующей жизни ему грозила участь переродиться в нарака или прета(3), я всё равно последовал бы за ним. Лучше мучиться рядом, чем потерять его.

Иногда я думал о том, что идеально было бы вовсе не рождаться, а навсегда остаться в животе Джоша и предоставить ему барахтаться в океане сансары(4) за нас двоих. Такова была моя собственная нирвана(5). Так что Благородный Восьмеричный Путь(6) или что-то иное — мне было не важно.

Одно время я был одержим идеей остричь Джоша наголо, чтобы умерить его слишком вызывающую привлекательность для альф. У него были красивые волосы, густые и тёмные, как ночь, предмет его гордости и великолепный инструмент в искусстве обольщения. Мне и самому часто хотелось дотронуться до его волос, пропустить сквозь пальцы чёрный блестящий шёлк или уткнуться лицом, вдыхая пьянящий цветочный аромат. Однако ревность оказалась сильнее, и я всё-таки предложил ему обриться, поясняя это тем, что к монашеству лучше начать готовиться заранее. Ясное дело он отказался: ‘В моих волосах слишком много шакти(7), чтобы вот так запросто с ними расстаться. Извини, Зак, но я пока не готов заглушить мою акамхару(8)’. Я смирился. Лишить его природной красоты действительно было бы кощунством.

Через два года после того, как Джош продал наш фургон и купил маленький дом в общине Хоупвиль, я вынужден был отправиться в местную школу. Кроме меня в классе было ещё одиннадцать детей. Все они казались мне странными, никто из них не умел ни читать, ни писать, а игры, в которые они предпочитали играть, были мне не интересны, так что большую часть времени я общался с мистером Фишборном, нашим учителем. Мистер Фишборн был похож на хорошо отполированную статую из эбенового дерева — чёрный и гладкий, кроме ладоней и глаз, неожиданно светлых, будто излучающих его внутреннее сияние. Помню, как я удивился, когда Джош сказал, что мистеру Фишборну уже целых шестьдесят лет. Он совсем не выглядел старым. У стариков, которых мне довелось видеть в своей жизни, была обвислая морщинистая кожа, искусственные зубы и от них исходил специфический сладковатый запах. По возможности, я их сторонился, опасаясь, что если буду долго торчать в их компании, то тоже сморщусь и лишусь собственных зубов.

Джош настаивал на том, чтобы я завёл друзей среди своих сверстников. Не то чтобы я был необщительным и замкнутым, я легко шёл на контакт и при желании вполне мог нравиться окружающим. Вся беда была в том, что мне этого совсем не хотелось. Поэтому кроме мистера Фишборна мне никто так и не приглянулся. За последующие пять лет я узнал от него сотню полезных вещей — вроде таких, как из отработанной электронной ‘бумаги’ сделать занавески, как работают часы и двигатель внутреннего сгорания. У нас даже была собственная игра под названием ‘что внутри?’ — я выбирал какой-нибудь механизм, и мы вместе его разбирали, а потом я пытался собрать его самостоятельно.

Мы отлично ладили, и я как-то незаметно привязался к нему. Мне нравилось, что я могу в любое время зайти проведать его. Став старше, я понял, что некоторые люди способны одним своим присутствием скрасить даже самые невообразимо унылые вещи. Судя по буклетам, которые попадали в Хоупвиль через коммивояжёров, мы обитали в сущей дыре. Всё новое и прогрессивное, если и доходило до общины, воспринималось людьми с ленивым безразличием. Сумасшедший ритм жизни и техническая оснащённость мегаполисов скорее пугали местных, чем вызывали зависть.

Однажды я спросил мистера Фишборна, почему бы ему не уехать из Хоупвиля в какой-нибудь большой город, а он ответил:

— Хоупвиль — это пристанище для беглецов. Все мы здесь потому, что нам удалось выскользнуть из лап системы. Здесь мы относительно свободны и можем сами управлять своей жизнью. Никто по доброй воле не вернётся туда, откуда сбежал, — и когда я непонимающе уставился на него, добавил: — Мегаполисы — это тюрьмы с прозрачными стенами.

Судя по брошюрам, которые я видел, мегаполисы напоминали скорее рай.

— Не представляю, от чего и зачем кому-то сбегать в это богом забытое место.

— Спроси у Джоша, у него лучше получится объяснить, — пожал плечами мистер Фишборн, и я понял, что дальше пытать его бесполезно.

Последнее, чему научил меня мистер Фишборн, было чувство горькой утраты, и последнее, что он сделал для меня, позволил приоткрыть маленький уголок завесы к тайнам из прошлого Джоша.

Я знал, что люди умирают, но это знание было отстранённым, оно не тревожило меня до тех пор, пока я не наткнулся на странное препятствие на входе в дом мистера Фишборна — жёлтую ленту, на которой было написано ‘место преступления — не пересекать’. Его нашёл кто-то из соседей, лежащего в луже крови с кухонным ножом между рёбер. Никто толком не знал, что именно произошло. Кто-то говорил, что его убили, но некоторые утверждали, что он сам покончил с собой.

Я думал, самое страшное — это потерять Джоша, но я никогда не допускал мысли, что он может не просто уйти, а уйти вот так: как сделал это мистер Фишборн. Это открытие едва не убило меня. Ещё бы, моя личная фобия, возведённая в абсолют. Мне потребовалось немало времени, чтобы затолкать эту мысль с предостерегающей табличкой ‘не входи, убьёт’ поглубже в подсознание и научиться игнорировать.

За день до того, как всё случилось, к мистеру Фишборну приезжали подозрительные гости. Обычно он не общался с приезжими, поэтому я был несколько заинтригован и, выждав, когда тёмный тонированный внедорожник вместе с незнакомцами скроется в конце улицы, постучал в его дверь. Мне не терпелось расспросить его о высоких широкоплечих визитёрах, одетых так, как местные одевались только на похороны. Было в этих людях что-то холодное и угрожающе. Наш шериф Флинн как-то дал мне подержать свой табельный ‘глок’ — пистолет с шестнадцатизарядным магазином, как только я дотронулся до него, по моей коже пробежали мурашки. Механизм, предназначенный, чтобы ранить и убивать будил во мне чувство смутной тревоги, такой же, которую я испытал при одном взгляде на этих людей.

Когда мистер Фишборн открыл мне дверь, я увидел, что он очень встревожен, а когда я задал ему свой вопрос, его глаза расширились от страха.

— Они тебя видели, Зак? — я отрицательно покачал головой. — Не попадайся им на глаза. Ступай, сейчас ты должен вернуться домой. Скажи Джошу, когда он придёт, что вечером я зайду. Нужно будет кое о чём поговорить.

В тот момент я испытал ощущение некого дежавю — мерзкий холодок, как когда я видел на столе записку от Джоша. Следуя какому-то внутреннему чутью, я подошёл к мистеру Фишборну и обнял его.

В тот вечер он так и не пришёл к нам.

О чём он хотел поговорить с Джошем? Кто эти люди, которым нельзя попадаться на глаза? Почему люди бегут из мегаполисов? Все эти вопросы беспокоили меня. К тому же после смерти мистера Фишборна я стал замечать за Джошем некоторые странные вещи. Когда он думал, что я сплю, то ложился рядом, зарывался лицом в мою макушку и тихо шептал: ‘Нас не найдут. Мы хорошо спрятались, Зак’.

Я не знал, чего именно боялся Джош, и когда спросил, что с ним происходит, то не получил ответа.

Между нами существовало одно негласное правило — врать было нельзя, но вот отмалчиваться — сколько душе угодно. Я надеялся, придёт время, и он сам всё расскажет. Пытался аккуратно расспрашивать про жизнь, которая была у него до меня. Как-то он обмолвился, что когда-то давно жил в месте, совсем непохожем на Хоупвиль — в огромном городе с ‘умными’ домами, там, где ему ничего не приходилось делать самому.

— Даже готовить еду? — спросил я.

— Готовить еду?! — усмехнулся Джош. — Мне даже расчёсываться самому не было нужды.

Я открыл рот и только и мог, что выдохнуть какое-то глупое ‘О-о-о’, а когда пришёл в себя, то поинтересовался, зачем было уезжать из такого хорошего места, но он снова замолчал и только покачал головой — всё, мол, разговор закончен. В такие минуты Джош становился очень грустным, и я сразу прекращал все свои расспросы.

Как-то утром я проснулся и увидел его рядом, он смотрел на меня и в его глазах был страх, который ему не сразу удалось скрыть.

— Почему мистер Фишборн всех нас назвал беглецами? Почему ты уехал из того большого города? — выпалил я первое, что пришло мне спросонья в голову.

Джош помедлил, но всё же ответил:

— Там были они — другие. Их были тысячи и тысячи. И я их всех увидел. Здесь, в Хоупвиле, только такие, как мы с тобой, Зак.

Я ничего не понял из сказанного, а он больше не стал пояснять.

1) Мантра Ваджрассатвы — сто слоговая мантра известна и почитаема в индуизме и буддизме, способна полностью избавлять человека от духовной грязи.

2) Мантра покоя. ‘Ом’ — символ пульса вселенной. ‘Шанти’ — мир, тишина.

3) Согласно буддийским представлениям, нараки (обитатели ада, кромешники), преты (голодные духи). Персонажи буддийской картины мира, определяются как ‘неблагие’, ‘дурные’, ‘несчастные’ формы рождения.

4) Сансара — круговорот рождения и смерти. Перерождение, реинкарнация, переселение душ.

5) Нирвана — освобождение от страдания, от круга рождений (сансары).

6) Благородный Восьмеричный Путь — путь, указанный Буддой, ведущий к прекращению страдания и освобождению от сансары.

7) Шакти — духовная сила, энергия.

8) Акамхара — эго, проявления личности, чувство ‘Я’.

***


Оставить отзыв Комментарии с адресами сайтов опубликованы не будут
Statok.net