Инферно-Deus Rex

Рейтинг: NC-17
Размер: Драббл
Описание: Сборник драбблов о сексе с разнообразными фэнтезийными существами

========== Инкуб ==========

Если тьма вокруг сгущается — стань огнем, потому что светом тебе не быть никогда.
Когда началось это безумие?
Наверное, когда мне впервые захотелось боли. Ослепляющей, поглощающей, острой, как розовые шипы, что манят своей нежностью и ранят доверчивые руки.
Своей личной боли и наказания, и тогда он пришел: чистая энергия, сгусток холодных черных дыр, где теряется лучик света и нет ни капли тепла.
Но его руки — теплые, они касаются моей кожи почти ласково, царапая длинными ногтями внутреннюю часть бедер, чувствительных под мимолетными касаниями. Они везде, и кажется, что их великое множество, когда пальцы щекочут ребра, ключицы, тонкую кожу в ямке локтя.
— Что ты хочешь сегодня? — спрашивает он, но перед этим обводит длинным языком приоткрытые влажные губы.
Все вокруг сейчас влажное, начиная воздухом, напитанным предгрозовой сыростью, и заканчивая его пальцами во мне.
— Давай сегодня сделаем то, что хочешь ты?
Он спрашивает одними поблескивающими алыми зрачками: уверен?
И я киваю, принимая его шероховатый, как у кошки, язык, сглатываю вязкую слюну, которой много, которая стекает по подбородку вниз, охлаждая распаленную кожу на шее.
Прелюдия может длиться часами. Долгие минуты он посасывает мой язык, покусывает губы, смыкая острые зубы чуть сильнее и слизывая выступившую терпкую кровь. Она как вино для его сознания, она пьянит и заставляет издавать тихие, звериные звуки томительного возбуждения. Сегодня он в одном из истинных обличий, и кожистые крылья взмывают над нами коконом, застилая неверный лунный свет и сохраняя тепло наших тел.
Его ладонь больше человеческой, и, ложась на мой живот она накрывает его полностью.
— Начинай скорее, — произношу я, когда темные пальцы обхватывают мой член.
Стоит ли говорить, насколько больше он и в других местах? Ровно настолько, чтобы причинить боль при входе, но не порвать.
Двигается медленно, постепенно разводя мои колени шире и размазывая мою собственную смазку по бедрам. Течка еще не скоро, но с ним каждый раз я теку так, что промокает простынь и матрас подо мной. Длинные ноготки проводят по уздечке, легко выискивают пульсирующую венку у края головки, нажимают на нее, посылая в яички обжигающую волну.
Я склонен считать этот оскал, появляющийся каждый раз, улыбкой. Мне нравится, как острые зубы прикусывают пальцы, когда я проталкиваю их между темных, испачканных запекшейся кровью, — моей кровью, — губ.
Потому что не сразу замечаю, что шея и плечи разодраны, и простынь липнет к коже уже не от пота, но мне мало. Хочу больнее, хочу, чтобы меня брали грубо, без уважения, как оплаченную услугу.
Он ведь знает это, и делает то, как мне хочется. Грубо, шлепая мошонкой по липкой смазке, рыча и слизывая с моей шеи кровь, пьянея сам и бросая меня в непроглядную тьму, в которой горят лишь красные зрачки, тлея, как огонек сигареты.
Звериное берет верх, я тяну крыло вниз, придавливая к кровати, зная, что причиняю неудобство, которое лишь задорит его. Даже в свете луны на моем теле проступают бордовые ссадины, украшая бедра и бока как опавшие лепестки.
Инфернально, думаю я. Потому что есть наслаждение райское, а есть инфернальное — противоестественное, сжирающее, плавящее в страдании и сладкой боли. Неизвестно, что приятнее.
Меня ставят на коленки, и тяжелая ладонь опускается на спину, принуждая согнуться и лечь на постель грудью. В этой позе его член чувствуется лучше, и он кончает, заливая ягодицы спермой. Но это только начало ночи, и даже после оргазма, во время которого крылья расправляются, подрагивая, эрекция не пропадает. Он продолжает двигаться, хлюпая разбавленной смазкой, врываясь сначала медленно, но ускоряясь по мере того, как я начинаю снова постанывать, прося отодрать себя.
Хруст позвонков говорит о том, что он, наконец, разозлился, и стоит сжать крепче спинку кровати. На шее тут же смыкаются руки, и слух пропадает от наступившего удушья, позволяя различить лишь стук пульса в ушах, а затем и хриплое дыхание за спиной.
— Сильнее, — произношу я с трудом, и пальцы сжимаются, принося звенящую темноту и красные всполохи под закрытыми веками.
Оргазм наступает на грани потери сознания, тело бьется практически в предсмертных конвульсиях, но руки исчезают, и он снова кончает в уже обмякшее тело.
— Ты меня убьешь когда-нибудь, — говорю я, оказываясь в сильных объятиях.
— Когда-нибудь, — отвечает он задумчиво. — Надеюсь, что нескоро.
Я засыпаю, и с рассветом ссадины становятся бледнее, а круги под глазами, наоборот, темнее. Это не первая ночь без сна, и, наверное, не последняя.
Комментарий к Инкуб
Навеяно одной историей про демонов)

========== Неко ==========

На двадцать пятый день рождения мне дарят неко.
Восхитительное большеглазое создание с мягкими ушками и хвостом, которое смотрит на меня с обожанием с первых дней. Питомцы часто влюбляются в хозяев, как и многие люди искренне привязываются к ним и даже женятся, но этот обожать начинает сразу, едва увидев.
Импринтинг — именно то, что случается с нами.
Я не верю тому, о чем болтают друзья: о том или ином случае, когда питомцы влюбляются в первого альфу, встреченного ими после питомника, где на работу допускаются исключительно омеги в силу природного иммунитета к течкам.
Мне его привозят в коробке, и логично предположить, что я, дернувший красную ленточку, — именно тот самый альфа, которого он видит впервые.
С того дня два желтых кошачьих глаза с вертикальным зрачком неотрывно следят за мной, запоминая предпочтения и привычки. Для многих эти антропоморфные зверьки — что-то вроде послушной секс-игрушки, однако в нем я вижу лишь ребенка. Хоть и странного, но ребенка, которому на вид не более четырнадцати.
Похоже, он удивлен тем, что я не беру его в первую же ночь. Даже обижается, шипя что-то на своем кошачьем.
На вторую, сегодняшнюю, он приходит сам, крутится на кровати, устраиваясь поудобнее, и засыпает, сопя в мое плечо. Ошейник, что я надел на него, позвякивает крохотными бубенчиками, когда он шевелится во сне.
Гибкое тело, изогнувшееся у моего бока, манит нетронутой невинностью и легким запахом мускуса, который интенсивнее становится после того, как я касаюсь мягких ушек.
Глаза сверкают в темноте флуоресцентным желтым, и он трется о мое плечо, приглашая в свое тело, которое уже перевернулось на живот и выпятило очаровательную круглую попку. Как тут устоять?
— Возьмите меня, хозяин, прошу, — протягивает он, распределяя смазку по туго сжатому колечку ануса, затем вниз, по гладким яичкам и небольшому стволу с розоватой головкой.
— Я постараюсь не делать тебе больно, — говорю, толкаясь внутрь сначала только кончиком, а потом наполовину и целиком. Когда наши тела соприкасаются, он выдыхает с наслаждением, и ушки прижимаются. Хвост, мешающий процессу, он предпочитает придержать рукой с коготками.
Внутри очаровательной попки туго, горячо и очень мокро. Тело питомца с рождения приспособлено принимать в себя и растягиваться, подстраиваясь под любой размер.
Он кусает свой хвост, пытаясь не стонать громко, и на это я смотреть не могу.
— Иди сюда, — произношу я, складывая ноги по-турецки и усаживая его сверху. — Двигайся сам, и не нужно сдерживаться, ты ведь наравне со мной заслуживаешь удовольствия.
В больших глазах застыло недоумение: о чем говорит сейчас человек? Однако его бедра соприкасаются с моими и он двигается, в конце концов зажмуриваясь и прижимая ушки к затылку. Я прикусываю одно из них, вызывая новый протяжный стон.
— Мой хозяин, — говорит он, поглаживая мне коготками шею.
— Твой хозяин, — улыбаюсь я. — А ты мой котенок.
Розовые губы на вкус как спелая малина, сочные и сладкие. Тело, обтянутое атласом золотистой кожи, плавится в моих руках, заставляя забывать обо всем на свете, слушая лишь биение маленького сердца под ладонью.
— Да, пожалуйста, кончайте в меня, — просит он, показывая короткие, но острые клыки.
После оргазма мы так и сидим, прижавшись друг другу, и я вывожу пальцами узоры на нежной коже. Он мурлыкает, передавая вибрации в мое тело.
Такой маленький, беззащитный и податливый. Мой. Мой?
Я начинаю понимать людей, которые женятся на питомцах.

========== Веном ==========

— Я хочу кушать, Эдди.
— В морозилке лежат цыплята. Если бы ты сказал раньше, я бы разморозил. Хотя ты и замороженных жрешь.
— Но в них нет крови, Эдди. Они не кричат, когда ломаются кости и мы не отрываем им бошки. Давай сходим прогуляемся, а?
— Я хочу спать.
— Я смогу тебя взбодрить.
Черные щупальца, существующие уже не только в моем воображении, щекочут пупок под тканью футболки. Вздохнув, я пытаюсь не вспоминать, на что способны эти же щупальца, стоит им дать волю.
— Отвали, тварина. Я хочу спать, сказал же.
— Но это тело такое же твое, как и мое, Эдди. Я спать не хочу.
На полпути к спальне дюжина смоляных нитей швыряет меня на пол.
— Дерьмо, — ощупывая хрустнувшую поясницу, произношу я. — Тебе же так же больно, как и мне, зачем так делать?
Скользкий язык, капая слюной на ворот, обвивает мою шею, одновременно с этим щупальца сражаются с ремнем на джинсах.
— Веничка, солнышко, — сдаюсь я. — Давай потом, а? На выходных сходим в парк, выловим парочку маньяков и…
— Поотрываем им бошки?
Я слышу, как джинсы летят на пол, понимая, что сегодня симбиот голоден во всех смыслах.
Началось это, конечно, не сразу. Сначала мы долго притирались друг другу, и не так то просто быть личной тачкой инопланетянина-садиста, скажу я вам. И когда он начал бороться с такой заинтересовавшей его вещью, как утренний стояк, своим, весьма оригинальным способом, притирка закончилась.
И вот я лежу на полу в гостиной и поскуливаю, как школьница на заднем сиденьи машины.
— Вот так хорошо, Эдди? — интересуется симбиот, хотя и так знает, что хорошо.
— Не суй свой язык мне в трусы, тварина! Сколько можно… говорить.
Потолок качается перед глазами, и нащупываю сразу несколько языков, ласкающих вставший член. Тонкие черные канатики передавливают его основание, заставляя головку пульсировать.
Следом за языками появляется челюсть с острыми зубами-бритвами, которыми он умудряется не задевать меня, вбирая в нее весь орган. Когда он сглатывает слюну, по головке прокатывается гладкая кожа гортани, и я скулю громче.
— Давай трахнемся, Эдди?
— Ты что-то не спрашивал в прошлый раз.
Он воспринимает это как положительный ответ и входит в меня одним из щупальцев, другими прижимая конечности к полу. Блестящие нити ползут по напрягшемуся животу и игриво приподнимают майку, вскоре находя горошины сосков и надавливая на них.
— Мммм, печенка, легкие, почки… Ты такой аппетитный, Эдди.
Я отворачиваюсь, стыдясь своих мыслей, которые он тут же прочитывает и воплощает невысказанную просьбу: щупальце входит глубже, а второе быстро движется по члену. Вверх-вниз. Задевает мошонку, лижет ложбинку между твердыми яичками.
Не могу двинуться, да и не хочется, слишком приятно теплые жгуты давят на кожу, слишком ласков влажный язык, слишком умело помогает прийти к разрядке шупальце.
Брызнувшую сперму он слизывает с удовольствием, причмокивая и смакуя всеми языками. Обласканный этими прикосновениями, я поглаживаю отпустившие меня жгуты.
— Эдди, мы будем кушать?
— Жри цыплят. Сейчас разморожу.
— Хорошо. Но ты пообещал маньяков в выходные.
Я иду на кухню, с трудом переставляя ноги, и открываю морозилку. Возможно, сосед из симбиота так себе, а вот любовник отличный.

========== Орки ==========

— Говорили маленькому любопытному эльфу: не ходи ночью по орочьему лесу. Говорили? Теперь не жалуйся!
Он и не жалуется, послушно обхватывая тонкими, почти прозрачными пальцами, совсем не маленький член Кхана, моего товарища. Еще один, Драк, тем временем разрывает ткань на изящных бедрах полуночной добычи.
— Ух, ну и сладкая же конфетка! — рычит Кхан, притягивая светловолосую голову ближе к паху.
Эльф давится, пытается вырваться, но оказывается прижат еще крепче. По белоснежной коже щек катятся серебристые слезинки, и ниточка густой слюны тоже серебрится, соединяя губы с головкой бордового члена, когда Кхан отпускает его. Драк не выдерживает: подхватывает хрупкое тело и сажает на свои крепкие бедра, выбивая из него дыхание и болезненный стон, которому я ни капли не верю. Кхан, становясь сзади, удерживает вскинутые руки эльфа одной своей.
В голубоватом свете луны у того просвечивают тонкие длинные ушки, а губы кажутся смятым алым цветком, и орк, так же рыча, лижет их, затем белую шею, плечи в разодранном невесомом одеянии, раздирает остатки одежды и обнажает живот с проступающими ребрами над ним.
Мне нравится смотреть, как по гладким щекам катятся крупные слезы, и он глотает их, поскуливая сначала тонко и жалобно, а потом жадно, попадая в бешенный ритм и насаживаясь на член одного, а следом и второго орка, и хлюпающая сперма говорит о том, что одному из моих товарищей уже удалось кончить один раз.
На белой коже расцветают синяки, и моя когтистая лапа, наматывая длинные светлые волосы на запястье, тянет маленького оттраханного эльфа, заставляя того брать в рот член, покрытый от нетерпения мутными дорожками смазки.
Длинный острый язык слизывает их, обводя головку, спускается вниз, к яичкам, смачивает их слюной и поочередно вбирает в рот, вынуждая меня оскаливаться и расставлять ноги шире, чтобы он мог добраться еще ниже.
Проворный язык способен довести до исступления, и я бросаю эльфа на влажную от пролившегося неоднократно семени траву, вхожу со звериным рыком и не останавливаюсь до тех пор, пока он не начинает кричать, загребая ногтями землю и обхватывая меня ногами с позвякивающими на щиколотках браслетами.
Создание, сплетенное из лунного света, заходится сумасшедшими стонами, пробуждая в моих спутниках новый приступ желания, но те, смотря на наши соединенные тела, не вмешиваются, помогая себе руками.
Когда вокруг моего члена все сжимается, дрожа, я тоже кончаю, заливая его новой порцией белесого семени, которого много, которое хлюпает, когда я выхожу, и стекает по внутренней части разведенных бедер. Удовлетворенно пыхтя, орки уходят первыми, а я задерживаюсь, делая вид, что застегиваю ремень.
— Давай в следующий раз мы поймаем тебя у старого дуба. Часа полтора по лесу бродили, как идиоты.
Эльф кивает, слизывая с пальцев густую белесую жидкость.

========== Ручной демон ==========

Для собак давно придуманы строгие ошейники с шипами по внутреннему ободу, которые впиваются в кожу всякий раз, когда непослушное животное совершает неверное движение.
Для него я тоже своего рода непослушное животное. Ручной демон из проклятой шкатулки, прикованный сейчас к скале, как Прометей. Только я не приносил огня людям. Я вообще не люблю людей.
Он приходит, когда ему скучно. Садится напротив и смотрит с любопытством, держа белоснежные крылья на весу, чтобы каменная пыль не пачкала перья.
У него лукавые светлые глаза, и улыбается он лукаво, нарочно вытягивая точеные длинные ноги, касаясь моей лодыжки пальцами.
— Подойди уже, — вздыхаю я. — Или так и будешь меня мучить?
— Это приглашение?
Он двигается ближе, но ровно настолько, чтобы наши губы почти соприкасались.
— Тянись, — снова улыбается, и глаза загораются золотыми искрами, как костер на ветру. — Немножко ведь осталось.
Цепь звенит, удерживая меня, но я тянусь, чувствуя, как шипы впиваются в шею, и привкус крови во рту появляется сам по себе, по привычке. Палец он макает в стекающую кровь, пока раны не успели затянуться, и обхватывает его губами, закрывая глаза в наслаждении.
— Горячо и горько, — говорит он, проводя нежными ладонями по моей обветренной темной коже, и они кажутся руками мраморной статуи.
В светлых глазах гаснут и снова загораются далекие звезды. Он целует меня, наказывая и поощряя одновременно, вынуждая тянуться за своими губами и ранить себя сильнее.
— Смотри, что ты сделал, — произносит, целуя разодранную кожу, аккуратно сдвигая ошейник.
Его прикосновения — короткие вспышки боли, и следом не менее болезненное наслаждение. Руки ласкают мой давно налившийся желанием член. Обе руки: правая, сжав ствол, медленно движется сверху вниз и обратно, левая гладит влажную головку.
Улыбка уже не лукавая, скорее полусумасшедшая, дразнящая.
— Хватит, — произношу я, сжимая челюсти. — Сделай уже это.
Он толкает меня на спину, закусывает край белого одеяния, оголяя бедра и живот, и опускается сверху. Его член покачивается от мерных, чувственных движений. В лучах катящегося за горизонт солнца вся его сплетенная из света и воздуха фигурка подсвечивается будто изнутри теплым оранжевым и алым, волосы отбрасывает за спину ветер, прилетевший с моря, и на скулы ложится зубчатая тень от ресниц. От одного взгляда на это можно кончить, и я касаюсь его запястий, тяну на себя, и теперь мы одно целое. Он ложится головой на мое плечо, выдыхая и позволяя трахать себя так же медленно и тягуче, как начинал двигаться сам.
Где-то внизу шумит море, солнце дарит напоследок остатки тепла, и мне кажется, что мы не сможем оторваться друг от друга никогда.
Только он не может быть покорным долго: снова поднимается, и, продолжая двигать бедрами, скользит по своему покрытому испариной животу, сжимает между пальцев соски и запрокидывает голову.
Стонет он так, что приходится сдерживаться, чтобы не рычать в ответ.
Солнце почти село, солнца почти нет, но перья все еще отливают алым, в глазах плескается расплавленное золото, а алебастровые пальцы сжимают розовые горошины.
Когда на мой живот падают горячие капли, я, наконец, тоже могу кончить. Я заливаю его изнутри, поглаживая беззащитные запястья — невысказанный фетиш.
Он встает, деловито поправляя смятые перья, и я вижу, как по точеной лодыжке стекают остатки моего удовольствия.
— Только — тсссс! Не говори никому, что это я, — возвращается лукавая улыбка.
Недоумевая, я касаюсь ошейника, который спадает с меня ненужным грузом.
Он идет к краю пропасти, но оборачивается.
— Если не придешь завтра в то же время — лично сдам тебя старшим.
Я усмехаюсь про себя. Я бы пришел, даже если бы он просто попросил.

========== Море ==========

В его пальцах волосы, заплетаясь в воздушные узоры, становятся влажными и жесткими от соли.
Мы сидим на берегу моря, наблюдая, как в водах захлебывается половинка красного грейпфрута, называемого солнцем.
— Красивые волосы, — говорит он, отводя их за плечи и целуя шею.
Липкий язык обводит позвонки, щекочет впадинку между лопатками, и мне хочется, чтобы он опускался еще ниже.
И пока одна пара рук с тонкими перепонками между когтистыми пальцами продолжает гладить темные пряди, вторая накрывает мой живот. Все же, в сношениях с морской тварью, имени которой я даже не знаю, есть свои преимущества — члена у него тоже два. Поэтому, когда я так же, спиной к нему, опускаюсь на один из них, второй приятно скользит под мошонкой. На ощупь его кожа напоминает гладкую чешую, такая же прохладная и твердая.
Заводя руки за голову, нащупываю кончики перепончатых ушей.
— Забавный ты, — говорю я, сыто жмурясь. — Ты вообще понимаешь, что я говорю?
Вряд ли этот утробный звук урчания похож на ответ, но мне хочется думать, что все-таки он понимает. Спиной удобно опираться о мощную грудь, клокочущую в такт шлепкам. Длинный язык касается мочки, обводит раковину уха, и на это я отвечаю круговыми движениями бедер, чувствуя, как множество бугорков на его члене разбухают, напитываясь моей смазкой и распирая изнутри.
После простреливающего остро и резко оргазма, он роняет меня на песок спиной, разводя ноги и устраиваясь между них. Теплая, как парное молоко, вода, лижет мои ступни, щиколотки, лодыжки, а песок покалывает кожу на ягодицах. Шум прибоя смешивается с ускоряющимся дыханием, мои ладони ложатся на темный, почти черный, член, пока второй долбит меня с непривычной скоростью, как бездумный механизм. Ноги невозможно расставить шире, но приходится, чтобы он чувствовал себя свободнее в моем теле, чтобы врывался резче, входил глубже.
Где-то вдалеке слышатся голоса приближающейся семейной идиллии: родители и двое или трое малышей.
— Быстрее кончай уже, — шепчу я, помогая ему движениями ладоней.
Оба члена одновременно заливают меня семенем: один снаружи, другой внутри. После разрядки мое тело ленивое, я не хочу, не желаю двигаться, и он сам, подхватывая меня на руки, несет в воду, смывая остатки спермы и густой слизи.
В воде я еще целую холодные губы, жесткие и соленые, прижимаясь к твердому животу и вздыхая с благодарностью.
Проходящая мимо семейка видит лишь припозднившегося отдыхающего, любителя купаться в полутьме.
Пахнет морем, солью и остывающим песком. Пахнет сексом.

========== Кощей ==========

Только в сказках для детей Кощей — сгорбленный ссохшийся старик с выпирающими костями. Безумный и жадный.
В реальности я — эффектный мужчина слегка за тридцать, высокий, белокожий, черноокий, обладатель длинных смоляных волос и длинных же пальцев с острыми ногтями. Безумный и жадный. Только не до монет.
Хотя, волосы у него цвета расплавленного золота, а глаза голубее неба. У моего Вани.
Наверное, не стоило ему тогда приходить и умолять отпустить сестренку. По правде говоря, мне ведь всегда было плевать на эти прелести в виде женских округлостей и прочей дребедени… Неинтересно. Скучно. Нет ума, нет искры, нет жизни в мольбе отпустить.
А вот горячие речи Вани, его потрясающая воля и самопожертвование мне по вкусу.
— Хорошо, твоя сестра может быть свободна, — говорю, постукивая по железу трона, и ворон, сидящий на его спинке, вторит своим карканьем. — Но ты останешься. Свобода — только в обмен на свободу.
Он соглашается. Он такой простодушный, этот Ваня.
С того дня мне нравится наблюдать за ним. Как он тоскует по дому, сидя у узорчатого окна, как отказывается есть, как молчит, сверля меня взглядом.
Затем смиряется, принимая собственный выбор и свыкается с темными стенами замка.
Иногда, ночами, я прихожу — меня притягивает жар его волос. Жидкое солнце между пальцев просачивается легко, чарующе, и я могу делать это до утра.
— Ванечка, — произношу я, и в этот раз моя рука задерживается в волосах недолго, скользя вниз, по шее и ключице.
Длинный ноготь повторяет дорожку вены, морщинку на ладони, и она вдруг сжимается, удерживая мою руку. Я поднимаю голову и встречаюсь с его глазами. Встаю, будто меня поймали за чем-то постыдным и скверным, но ладонь не разжимается.
— Ты ведь не впервые приходишь, — произносит он негромко, и от того, что он просто говорит со мной, кровь начинает течь по венам быстрее. — Останься хоть раз.
Мы оба хотим тепла. Мы способны согреть друг друга, хоть ненадолго, не по-настоящему.
Я расстегиваю пуговицы, снимая многочисленные одежды. Сначала я касаюсь его губ пальцами, обвожу их контур, и только потом целую, боясь спугнуть. Золото волос плавится в моих руках, но вместе с тем плавится его тело, становящееся послушным с каждой минутой нашего сердцебиения. Ритм его дыхания знаком мне до боли, и я подстраиваюсь под него, дышу так же часто, прерывисто, жадно.
Его голова уже на подушках, ноги расставлены, руки несмело касаются моих предплечий. Пальцы смачиваются слюной, проводят по сжатому колечку ануса, давая привыкнуть к ощущению, затем проскальзывает первый. Он издает звук, который мне напоминает жалобу, желание большего, и я добавляю второй, стараясь не ранить острыми ногтями.
Когда он закрывает глаза, и щеки горят алым, я вхожу, причиняя ему боль. Я знаю, как ему больно, но это не навсегда.
— Ванечка, — произношу я, поглаживая его скулы и целуя неторопливо. — Потерпи, скоро пройдет.
Мышцы подо мной вновь расслабляются, когда я ласкаю его нежные губы, сглатывая смешавшуюся слюну. Двигаюсь осторожно, прислушиваясь к его дыханию, биению сердца, тихим вздохам. Когда его руки ложатся на мои бедра, я поднимаю голову и тону в полных искренности глазах. Что-то помимо наших тел соединяет нас сейчас — тонкая красная нить одного клубка, растянутого с разных концов.
Его рука поднимается и отводит смоляную прядь от моего лица. Любуется — мной, чудовищем, безумным и жадным царем.
Его стоны звучат музыкой в моих ушах, и я хочу ее слышать, впиваясь в его губы, вдыхая запах человеческого возбуждения и человеческой разрядки, ощущая на языке солоноватый привкус его пота, проводя языком рядом с артерией.
Он — мое золото, которым я не смогу никогда насытится. Засыпает в моих объятиях как дикий котенок, почувствовавший ласку. Завтра опять будут испепеляющие взгляды, полные презрения, но, когда я приду снова, он не прогонит. Он такой же жадный, как и я.

========== Сфинкс ==========
Кто ходит утром на четырех ногах, днем — на двух, а вечером — на трех?
Глупая загадка, которую он любит до безумия.
Человек. Конечно же, человек, и это не только ответ на его загадку.
Это реальность, в которой сфинкс предпочитает людей в качестве развлечения не только ума, но и тела.
Сам он, по сути, большая кошка — вальяжный, ленивый, желтые глаза жмурятся сыто, крылья сложены, вместо лап — руки с короткими коготками, от звериного туловища остался только хвост.
Когда город поглощает густая тишина, прерываемая треском цикад, и по телу разливается приятная истома ожидания, он опускается на открытый балкон, мягко ступает по ковру, на четвереньках, по-кошачьему, по-привычке. Шум прибоя скрадывает шаги, и я улыбаюсь тому, как он усаживается у моих ног, пряча глаза за ресницами и вылизывая испачканные песком пальцы. Хвост постукивает по полу, выдавая его волнение от предвкушения: он выучил меня, и знает, что я начну чесать его за ухом, отводя карамельные пряди, на концах — сусальное золото.
— Нагулялся? — спрашиваю я и похлопываю по коленям.
Он скользит между моих расставленных ног, почти мурлыча, растекаясь в ласке, вылизывая мою шею, а затем и губы. Не удивлюсь, если слюна у него ядовита, потому что голову дурманит медовая сладость нежных губ, треск цикад становится глуше, а луна передвигается ближе, заглядывая в окно.
Пальцами он сжимает мои скулы и отстраняется, растягивая вязкую слюну. Смотрит, поблескивая желтым, приникает снова, на этот раз посасывая мой язык и заставляя делать то же с его длинным острым язычком.
Его тело очень легкое, оно соткано из неверного лунного света и обласкано теплым пустынным ветром, его легко брать на руки и переносить ближе, к арке балкона. Опираясь ладонями на резной выступ, что разделяет комнату и балкон, он выгибается, расставляя ноги, и я могу любоваться, как желтый лунный свет лижет его тело с одной стороны, как подергивается в нетерпении львиный хвост, как смазка, которая всегда удивительно обильна, капает на ковер между его ступней.
Трахать его в такой позе удобнее всего. Мне. А ему приходится приподниматься на носочки, чтобы я входил полностью, но позу менять он не станет, ведь именно так мне удается надавливать на заветный бугорок, что насыщает его подтянутое тело электричеством нашего соития.
Вернее, сношения, ибо в том, что мы делаем, чувств нет — только пожирающее желание прийти к разрядке, но не скоро, а только насладившись друг другом. Потому что я для него идеален — сильные руки, внушительный размер, бешеный темперамент. Он для меня идеален — узкие плечи, круглая попка, коготки и ненасытность. Мой сфинкс далеко не самка, что подтверждает покачивающийся член, но иначе, как нимфоманкой, я не могу его назвать. Ему всегда мало. Мало моего члена у себя в заднице, мало моих рук, сжимающих его ребра, мало одного оргазма, потому что вслед за первым ему сразу необходим второй. Чудесные точеные ножки залиты смазкой, — откуда ее столько? — они дрожат, и он опускается на четвереньки, приглашающе раздвигая ягодицы скользкими пальцами. Коготки цепляют пульсирующее колечко, дыхание задерживается, превращаясь в мяукающий стон, когда я вхожу вновь.
Хвост немилосердно лупит по моим плечам, и я, усмехаясь, ловлю его и прижимаю к полу — мешает.
По комнате сладким удушающим ядом растекается запах его смазки и моего пота. Я мокрый, и мои бедра шлепают по его мокрым бедрам. Виновата жара, духота южных ночей и его горячее тело, выжимающее из меня все соки. Я знаю, что я не единственный, к кому эта маленькая потаскушка приходит за дозой эндорфинов, но могу сказать точно, что я — самый любимый поставщик удовольствия, потому что никто, кроме меня, не сможет довести его до разрядки несколько раз подряд.
Почти насытившийся он переворачивается на спину, потягиваясь, затем подается вперед, заставляя меня тоже лечь, и благодарно слизывает с моего члена застывающую сперму и собственную смазку.
У меня есть примерно час, чтобы поспать. Он приходит не часто, пару раз в месяц, но остается до рассвета. И нужно много сил, чтобы суметь его удовлетворить.

========== Анубис ==========

Страж весов на суде Осириса с головой шакала сидит напротив, скалясь с одному ему известными мыслями.
Вот уж кого не ожидаешь увидеть, блуждая в одиночестве по пустыне и находя крошечный оазис с пальмами и журчащим источником. Все это напоминает эротическое сновидение, в котором потрясающе сложенный мужчина в тонкой набедренной повязке гладит тебя, демонстрируя вполне конкретное желание. И совсем не страшно, что голова у него — шакалья, водящая длинными острыми ушами, напоминающими уши добермана. У всех свои недостатки.
Мягкий влажный язык слизывает пот с моей шеи и груди, и то, как он ставит меня на колени, мне также нравится, ведь сейчас я готов сделать все — только избавьте от этого томительного чувства в животе.
Повязка слетает, и в ноздри бьет резкий запах мускуса — разогретого тела и желания, на вкус он терпкий и соленый, шекочущий горло, когда нежная гладкая головка скользит глубже. Приятнее всего проводить языком по всему стволу, вдоль выступающей венки, затем возвращаться, вбирая полностью одно из яичек, и снова вверх, на этот раз целуя головку и сглатывая выступившую на конце каплю. Он начинает рычать негромко, прижимать властной рукой к паху, заставляя задыхаться и жмурится от выступивших слез, ослабляя хватку лишь на секунду — глоток воздуха, и член снова вдалбливается в горло.
Меня бросают на песок, тут же разворачивая и прижимая промежность коленом, чтобы ноги не сдвигались, пока он пристраивается сзади. Для верности челюсти смыкаются на моей шее одновременно с тем, как анус пронзает твердый стержень.
Песок колет ладони, когда я пытаюсь найти опору, но не нахожу, прогибаясь так, что похрустывают позвонки в пояснице. От журчащего источника веет прохладой, и она охлаждает горячие руки, которые, поднырнув под мою грудь, обхватывают плечи. Тело сзади прижимается плотно, двигается лишь нижняя часть — выходит полностью, касается головкой сжимающего колечка и скользит обратно, наполняя жаром изнутри. Двигается он быстро, в сумасшедшем темпе, выбивая воздух из легких, и кончает обильно, вздрагивая внутри. Член вытаскивается с влажным звуком, и рука скользит между моих бедер, настаивая, чтобы они раздвинулись. Длинный язык обводит пульсирующее колечко и проталкивается глубже, лаская теплым дыханием. Остается лишь помогать трахать себя языком, подмахивая бедрами совсем уж бесстыдно, пока разрядка не приходит и ко мне — выматывающая, резкая, долгожданная. А затем — долгожданный сон.
Только вот просыпаться посреди кусочка рая с саднящей задницей и засосами, когда на тебя смотрят остановившиеся у источника путники и их верблюды — не самое приятное, что может случится с любопытным туристом.

========== Зима ==========

В местах, где мои пальцы касаются слепяще белой и гладкой, как алебастр, кожи, она приобретает пепельно-розовый оттенок.
Растопить тело Снежного Короля не просто, а его сердце — в разы сложней, да только иногда он позволяет мне делать и это.
Его мир — холодная пустыня с воющими ветрами, превращающими мысли в ледяное желе, встречает неприветливо, как чужака, каждый раз, когда я возвращаюсь с войны. В скованном безвременьем дворце меня ждет другая война — за его сердце, потому что память его не может вместить дни моего отсутствия и каждый раз он видит меня впервые. И влюбляется тоже заново.
— Оставьте нас наедине, — говорю слугам, и те повинуются, закрывая за собой створчатую дверь.
Ледяная статуя слегка наклоняет голову, изучая мое лицо вблизи, пытаясь что-то вспомнить, но тщетно.
— Совсем не помнишь? — вздыхая, я касаюсь белых пальцев, поворачиваю ладонью вверх и любуюсь, как в дневном свете вены на запястье просвечивают синим.
Как и его безжизненные, как пустыня за стенами дворца, глаза. Пепельные волосы на ощупь так же холодны, как и кожа. Я снимаю с головы этой неподвижной статуи корону с острыми, как иглы, шипами и убираю подальше — сейчас он не Снежный Король, а живое существо, у которого в груди бьется сердце.
Спустя время, заполненное легкими поглаживаниями плеч и согревающими поцелуями в шею, его взгляд становится осмысленным и пальцы дотрагиваются до моей руки. Я грею уже его губы, морозные, бледные, студеные, как вода в проруби, и они тоже оттаивают, медленно и постепенно, приоткрываясь навстречу горячему дыханию.
Сколько лет прошло с тех пор, как я делал это в последний раз? Десятилетий? Веков? Как долго он сидел на своем троне, усыпанном ледяными иглами и окутанный стылым туманом? Это не имеет значения, если я все равно возвращаюсь к нему в объятия.
Под моими пальцами его кожа наконец становиться пепельно-розовой. Он выдыхает мне в губы, замораживая кровь.
— Вернулся, — произносит с укором, но обижается недолго, сам расстегивая пуговицы на высоком вороте и спуская с плеч кружево рубашки.
О скулы и ключицы можно порезаться — настолько они острые, мертвенная бледность ему к лицу, но сейчас она разцветает алыми пятнами. Я еще одет, в мехах, как северный зверь, а он обнажен полностью — ему не холодно, кровь в его жилах холодней метели снаружи. Но и ее можно разогреть до температуры вулканической лавы.
Его бедра трутся о мои, нежная кожа царапается о жесткую ткань, принося удовольствие нам обоим.
— Мог и не возвращаться, — произносит он. — Я тебя почти забыл.
— Потому и вернулся, — улыбаюсь в ответ и не останавливаю пальцы, расстегивающие ширинку.
Он так и опускается сверху, хватаясь за меховой воротник моего плаща, пытаясь удержать сознание в новой реальности, где человеческое тепло необходимо, как дыхание.
Смазкой выступает моя слюна, и поначалу ему трудно двигаться, ее явно недостаточно, чтобы смочить полностью, и он, тянется к стоящему за моей спиной к флакону с душистым маслом, какое добавляют слуги в воду для ванны. Оно пластично и пахнет восточными пряностями, обхватывает член прозрачной блестящей пленкой и позволяет двигаться внутри разогретого тела свободнее.
Его стонам вторит вой вьюги за дребезжащими стеклами.
Его поцелуи горячи, как плавящееся в горниле железо.
Его тело горит как в лихорадке, дрожа в моих объятиях.
— Ты совсем не скучал по мне, — произносит он, ускоряя движения и пачкая ткань вокруг моего выступающего из штанов члена теплым загустевшим маслом. — Не вспоминал.
— Я думал о тебе каждый день. Ты ведь знаешь, что я всегда возвращаюсь к тебе, на каком краю земли бы не был. И если твое сердце когда-нибудь замерзнет окончательно, весна в этом мире не наступит никогда.
Это ведь правда — трудно любить Зиму, но еще сложнее из раза в раз заставлять ее пускать в сердце ростки свежей зелени, которые спустя время распускаются благодарными бутонами.
— Обманщик. Ты специально говоришь мне то, что я хочу слышать, — он улыбается, и я понимаю, что льдышка за его ребрами растопилась.
Он готов принять меня полностью, что и делает, когда я опускаю его на застеленную шкурами ложе в тени алькова. Здесь, внутри, восхитительно тепло оттого, что воздух быстро прогревается нашими телами и частым дыханием. Длинные ноги скрещиваются выше моих уже обнаженных ягодиц, живот прижимается к животу, грудь к груди и нежные губы касаются моего плеча.
— А что, если я изменял тебе? — спрашивает он лукаво, снова раздвигая ноги и лаская мой анус.
Пальцы его тоже в масле и легко проталкиваются глубже, вынуждая меня замереть от нахлынувших ощущений.
— Ты не мог мне изменить, — отвечаю спустя пару секунд сквозь стон. — Ни у кого нет столько терпения, чтобы ждать, пока ты оттаешь.
— И это стоит затраченных усилий?
— Стоит, мой король.
В конце концов его ноги ложатся мне плечи, и я теряю голову от чувства близости и единения, а он от ощущения заполненности. В комнате жарко, льдинки на брошенной на пол короне тают и скатываются вниз каплями.
Эта ночь — самая долгая перед наступлением весны. Утром метель утихнет, взойдет солнце и я проснусь в объятиях юного создания с теплой алебастровой кожей.
А пока он — Снежный Король.

========== Ррррр, мяу ==========

— Ррррррр, мяу?
— Звучит как извинение. И где ты шлялся?
Он, крадучись, мелкими шажками, идет в темноте к моей кровати. Я знаю, что хвост обвивает бедро, а круглые кошачьи ушки прижаты к голове. Когда он ластится, осторожно, просяще, царапая ногтями мой живот, от него несет чужими альфами, и по запаху я не могу точно определить, сколько их было сегодня — трое или пятеро.
Я живу с потаскушкой — так уж вышло, что мой омега — подсевший на секс кот, в прямом смысле кот — зубки, ушки, хвост и все дела. Он не умеет сдерживаться, он раздвигает ноги перед каждой симпатичной мордахой, позволяя иметь себя по кругу, но кончать внутрь позволяет только мне, поэтому я считаю себя для него не просто увлечением.
— Сука блядливая, — говорю я, целуя его истерзанные кем-то губы, подтягивая за узкие бедра и натягивая на член одним движением. — Все равно ко мне приходишь! Недостаточно тебя в клубе оттрахали?
— По сравнению с тобой это только разминка, — стонет он мне в шею. — Даааа, пожалуйста, делай что хочешь со мной…
Что я хочу? Я хочу, чтобы бедра шлепали о бедра с громким влажным звуком. Хочу, чтобы смазка густела, как взбитое масло и застывала между нашими телами. Чтобы крики его били по ушам, а я задыхался от жара и похоти, от чужого запаха, въевшегося в его кожу. Хочу оставлять свои ссадины поверх уже оставленных чьими-то пальцами.
— Кто тебя сегодня отымел? — спрашиваю я, не сбавляя темпа.
— Четверо. Сначала в туалете…
— Отсосал?
— Даааа… Ах, дааа… А потом… Потом поехали к одному из них домой.
— Раком поставили?
— Нет, на спине. Один меня трахал, пока второй в рот имел. А двое…
— Дрочили.
— Агаааа…
— И на лицо кончили?
— Дааа… Мм, даааа…
— Тебе понравилось?
— Очень… Хочу еще…
Я перекатываю его на спину и вдалбливаюсь не жалея — дырочка и так растянута за вечер, смазки предостаточно. Он, царапая мою спину, стонет умоляюще, закатывает глаза, шепчет пошлости, просит делать это быстрее.
— Шлюха ты последняя, любовь моя, — усмехаюсь я, вдоволь нацеловав припухшие губки.
— Тебе же нравится, — усмехается в ответ. — Возбуждаешься от того, что меня по рукам передают.
— А ты и не против.
— А я и не против…
Кончаю я с рычанием, ощущая, как дрожит в руках уставшее от оргазмов тело и тонкий гибкий хвост ласкает меня между ягодиц.
— Давай спать, знаешь же, что не усну без тебя, — зеваю я, притягивая его к себе.
— Рррррр, мяу… Спокойной ночи. Завтра я дома, поиграешь со мной в мяч?
— Ну конечно. Разве я тебе отказывал в чем-то?
Источник


Оставить отзыв Комментарии с адресами сайтов опубликованы не будут
Statok.net